Лэ о Лэйтиан: Освобождение от Оков

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Другой взгляд

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Все мы прекрасно слышали про "Черную книгу Арды" и "По ту сторону рассвета". Лично я не читала - разве что пыталась. Но плевалась долго. Может, не романтик я, а, быть может, чего-то высокого и прекрасного и не поняла. Но факт остался фактом - что ЧКА, что ПТСР остались заложенны мною где-то на 2-3 главах. ПТСР мне понравилось несколько больше, но опять же, что-то не то...
А ваше мнение? Размышления? Понравилось или нет?

0

2

В случае с ЧКА мне понравилась идея, собственно идея показать альтернативный взгляд на события зачастую весьма и весьма хороша, но исполнение убило все остальное, навсегда отправив для меня сие произведение в категорию «очень смешные книжки».  Подростковые эмо-майар – это полный вынос мозга. Мелькор, который рыдает над судьбами искаженных орков, а через пять минут радуется цветочкам, суицидальный истеричный Горт, Морхеллен со сложной душевной организацией, драконы с повадками котят, балроги, подающие чай…. На самом деле меня безгранично впечатлила сия книга, я никогда не забуду, тех минут, которые я провел рыдая, например, над главою о том, как Моргот, Саурон и эльфы играли в снежки.  Помимо дивных персонажей, которые своим поведением больше всего напоминали мне моих одноклассников, времен класса эдак восьмого, авторы, в своих попытках идеализировать Мелькора и подчеркнуть глубину его страданий, непростительно перигибают палку.  Потому что орлы Манвэ, пожирающие несчастных Эллери Ахэ, Маэдрос, который едва ли не сам приковался к скале, все эти подлые коварные нолдор и садисты-валар, - это реально уже перебор.
Будучи тонким ценителем абсурда, книжку сию я возлюбил, как Мелькор Арду и порою даже перечитываю. Но признаю, что по-хорошему сие  чтиво рассчитано на готичных девочек не старше 14-и лет, т.к. остальные едва ли поймут глубину всех переживаний персонажей.
Великая Игра мне нравится, пожалуй  больше всех апокрифов, поскольку автор хорошим языком, связно излагает биографии назгулов, не слишком отходя от канона, хотя бы потому, что в каноне их жизнь почти не рассматривается. Читал сие неоднакратно и с удовольствием.
Кольцо Тьмы – еще одна очень смешная книжка, в которой помимо абсурдного сюжета присутствует множество разнообразных ляпов, что делает чтение данного эпоса практически невозможным. А попытка стилизации под Толкина  только добавляет комичности.
ПТСР – я не люблю. Сильно-сильно. Потому что омерзительно настолько опошлять и уродовать чужой мир, причем в отличии от ЧКА делать это настолько правдоподобно. Если честно, вообще через силу дочитывал этот эпос про активную личную жизнь алкоголика Берена.  Все, что я нашел хорошего в этом романе  - это цитату:
«— Мудрость, — сказал он наконец, тщательно выбирая слова. — Делает или очень слабым, или очень сильным. Мудрый тем отличается от просто умного, что его ум не холоден, он соизмеряет решения с сердцем и с совестью. И, принимая то либо иное решение, мудрый видит, что ничего нельзя сделать так, чтобы кому-то не повредить и не ранить тем свою совесть. Значит, быть мудрым и действовать — это постоянно страдать, и идти на это с открытыми глазами, а на такое способен только сильный.»
Все остальное в нем излишне)))

+1

3

Большинство таких книг заслуживают больше фразы не "другой взгляд", а "другой мир" или "другой взгляд на другой мир")

0

4

А что вы можете сказать про такие книги, как "После Пламени", а также "Сагу о Звёздном Сильмарилле" и "Эанарионе"? Что лично до меня, то что-то в этих книгах меня отталкивает, но именно первой я обязан тем, что люблю играть именно феанорингов) И мне претит взгляд, когда пытаются обелить Феанариони за счёт остальных... я предпочитаю принимать их такими, как они есть.

0

5

Келегорм
дружба Феанора и Мелькора выглядит... несколько странно, а все остальное я не читала

0

6

Больше всего обожаю Звирьм))) чего стоят только эти цитаты)

Мелиан дала Тинголу огромную власть, а если учесть,  что  он  и
сам  по  себе  был  нехилым, то в результате эта пара оказалась
самой крутой в  Средиземье.  Отсюда  три  морали:  Любовь  зла,
полюбишь  и  низшее  существо;  С  милым  рай  и в Менегроте; и
наконец -- Лучше Майярша в руках, чем Валинор за горизонтом.


Он  отозвал  свой  народ  отовсюду,  откуда  можно,  а   Мелиан
организовала  вокруг  запретную  зону  с проволокой под током и
минными  полями.


А потом, как и положено перед смертью, вспомнил Феанор  всю  свою
жизнь,  и  так она ему не понравилась, что не успев помереть от
ран, он сгорел со  стыда.  Сгорел  дотла,  оставив  огорошенным
сыновьям  объясняться  перед родичами, почему нет могилы и куда
делся труп.


и Маэглин с горя  стал  искусным  мастером,  смелым
воином и мудрым советником.


В  те  дни  по Белерианду только и разговоров шло, что про
подвиги Берена. Слушая их, наш старый  знакомый  Маэдрос  то  и
дело  поглядывал  на обрубок своей руки, размышляя, что если уж
человек однорукий Моргота обыграл, то однорукий  эльф  и  вовсе
победит  гада,  так  сказать,  одной  левой. И был создан "союз
Маэдроса",  который  назвали  так  потому,  что  поначалу   он,
собственно,  из одного Маэдроса и состоял.

Глава "О приходе людей на запад"[заголовок]

Люди пришли на запад.

+1

7

Берен
про Маэглина особенно хорошо)

0

8

Звирь - наше все)) Еще там есть чудная формулировка "майар госбезопасности" и "Куруфин со скверным характером", ставший мемом сразу и навсегда)

Келегорм
Меня хватило на Айнулиндале и половину Валаквенты, после чего я плюнул и отложил После Пламени на... в смысле в сторону. Ибо ахинея же, плюс к тому - явственно отдает ЧКА.

ПТСР я не люблю очень-очень сильно, больше всего - за мерзкую, настырную, отовсюду лезущую проповедь, периодически переступающую границы дозволенного. Но пара персонажей там весьма колоритны, и Маэдрос тамошний мне очень по душе. Да и вообще Феаноринги там нормальные, им единственным повезло... Хотя Келегорма приложили сверх меры.

+1

9

Финрод написал(а):

Маэдрос тамошний мне очень по душе. Да и вообще Феаноринги там нормальные, им единственным повезло... Хотя Келегорма приложили сверх меры.

Кстати, да

0

10

Рецензия на ПТСР

(Рецензия на роман О.Брилевой «По ту сторону рассвета») Светлана Лихачева

Он с детства с музыкой дружил,
А в ней так мало нот...
И если что-то одолжил,
То, может быть, вернет.
А. Иванов

    “Дорогая мисс Хилл, посылаю вам с этим письмом очередной нахальный вклад, призванный умножить мои беды. Не знаю, что говорит по этому поводу закон. Полагаю, что, поскольку придуманные имена нельзя рассматривать как частную собственность, юридических препятствий к опубликованию своего продолжения у этого молодого осла не будет, если только ему удастся отыскать издателя с хорошей или сомнительной репутацией, который согласится принять подобную чушь". (Дж.Р.Р. Толкин, Письмо № 292 к Джой Хилл, представляющей его интересы в издательстве "Allen&Unwin", касательно намерения некоего "почитателя" опубликовать продолжение "Властелина колец". См. Carpenter H., Tolkien Ch (ed.) Letters of J.R.R.Tolkien, London: Allen and Unwin, 1978, P. 371).
         Во второй раз начинаю рецензию с одной и той же цитаты. Уж очень уместна эта цитата применительно к произведению, на которое рецензия пишется. А именно, к роману О.Брилевой “По ту сторону рассвета”, являющемуся авторской переработкой одного из ключевых преданий мифологии Дж.Р.Р.Толкина, повести о Берене и Лутиэн.

     Некогда, задавшись честолюбивой целью создать собственную авторскую мифологию “от преданий глобального, космогонического масштаба до романтической волшебной истории”, Толкин мечтал о том, чтобы “циклы объединялись в некое грандиозное целое — и, однако, оставляли место для других умов и рук, для которых орудиями являются краски, музыка, драма” (письмо №131). Этой цитатой обычно и контратакуют оскорбленные в лучших чувствах “молодые ослы”, в ответ на первую. Вот же оно, обоснование для “продолжательства”! “В прочитанных - и полюбившихся, черт возьми! - книгах оставалась некая лакуна, которую очень хотелось заполнить” (О.Брилева). Ведь сам автор - едва ли не намеренно зарезервировал место для других умов и рук (подтекст: почему бы в таком случае не для моих?) Верно, оставлял. Вот только умы и руки разные бывают. Толкин искренне восхищался иллюстрациями Паулины Бэйнс (“Это больше чем иллюстрации, это сопутствующая тема”, - восторженно писал он (письмо № 120), - а вот “шедевр” Барбары Ремингтон, обложку к “Хоббиту”, на которой изображались лев, два страуса-эму и дерево с розовыми плодами-луковицами, почему-то не одобрил... (“Мне начинает казаться, будто я заперт в психушке”, - сетовал по этому поводу Толкин в письме №177). Хотя почему бы? Странный человек, право... Обложка Барбары Ремингтон вроде бы тоже вполне себе лакуны заполняет. Кто сказал, что в Средиземье не могут расти деревья с плодами-луковицами? А страусы-эму - может, они на самом деле - авторская интерпретация балрогов... и крылья есть, и не летают, а то вот с наличием крыльев у балрогов вопрос тоже спорный... :-))) И против музыкального цикла Дональда Суонна на свои стихи Толкин отчего-то нимало не возражал. Да, к творению всей своей жизни Толкин относился более чем трепетно, однако “сопутствующую тему” вполне готов был одобрить. Вот только грубых диссонансов отчего-то не терпел, отсюда - вполне объяснимая реакция на “молодых ослов” с их “продолжениями”...
     Но, может статься, при жизни Толкину просто не повезло: не родился еще тот юный талант, способный написать “сопутствующую тему” к его эпохальному творению, да так, что, прочитав “сиквел”, автор восхищенно зааплодировал бы, и “в гроб сходя, благословил”? И лишь сегодня, сейчас этот долгожданный талант в лице О.Брилевой приносит свой шедевр в виде внушительного двухтомника на алтарь почитания Профессора?
     Об этике “апокрифирования” рассуждать можно долго, и так и не прийти к определенному выводу. Кто воспитан в принципах “чужое брать нехорошо”, кто искренне считает, что “любовь оправдывает все” (в том числе, очевидно, и насилие над любимым материалом). Рассуждает, очевидно, ощущая некоторую уязвимость своих этических позиций, и автор “продолжения”. Публикацию своего романа Брилева предваряет статьей, теоретическим обоснованием, так сказать, где пытается, для себя ли, для других ли, ответить на вопросы: зачем, почему, как (“Сиквел: игра на чужом поле”). Если пробиться сквозь дешевый эпатаж стилистики данной статьи, одна из первых мыслей, которую постулирует автор, ссылаясь ни много ни мало как на великого Шекспира, известного переписывателя чужих сюжетов, сводится к следующему: продолжение уместно и оправданно, если продолжатель сделает лучше оригинала. “Пример Шекспира показывает, что чужие герои, чужое мировосприятие, чужие образы - ничего не решают, если у сиквелиста хватает пороху сделать лучше”. Вот Джон Мильтон, скажем, во первых строках “Потерянного рая” выражал надежду придать своей поэме толику авторитетности Священного Писания! А не сравняться ли очередному сиквелисту с великим Толкином, самым “кассовым” автором XX столетия? Мысль заключительная: автору, чей материал заимствуют и перерабатывают, должно чувствовать себя польщенным. “Самую разумную в этом отношении позицию занимает, по-моему, Б.Н.Стругацкий, давно решивший для себя, что реклама лишней не бывает, а если тебя дописывают - значит, ты стал не только писателем, но и писателем культовым” (О.Брилева). Проблема в том, что ни к рекламе, ни к культовости Толкин не стремился; напротив же, “бум”, возникший вокруг его книг и его имени, изрядно пугал его и озадачивал. Впрочем, если так, то, очевидно, сам виноват: не ценил своего счастья. Целого табуна молодых ослов, то есть.
     Итак (как явствует из логики статьи): из глубокой любви, и делая тем самым комплимент любимому писателю, автор романа “По ту сторону рассвета” берется за детальную проработку одного из ключевых эпизодов толкиновской мифологии. К этому преданию сам Дж.Р.Р. Толкин возвращался не единожды: существует прелестное раннее “Сказание о Тинувиэль”, существует прозаический вариант “Сильмариллиона” и краткая компиляция в рамках “Квенты”, существует пространное стихотворное переложение “Лэ о Лэйтиан”, не считая множества черновиков; и, автор продолжения, надо отдать ей должное, с данными текстами знакома отнюдь не понаслышке. Более того, судя по предварительной статье, О.Брилева отлично осознает всю сложность стоящей перед нею задачи. “По моему глубокому убеждению, мир Автора можно дополнять, но нельзя перестраивать и разрушать. Начиная игру, ты принимаешь ВСЕ реалии, которые задал тебе Автор. И тем сложнее тебе придется, чем больше этих реалий и чем тщательней они выписаны”. Мысль в кои-то веки неоспоримая.
     И вот здесь-то и начинаются проблемы, крупные, средние и мелкие. Да, поверхностная проработка реалий сделана на первый взгляд убедительно. В смысле, внешний глянец наведен - залюбуешься. Нет, безусловно, и здесь придраться есть к чему. Начиная с транслитерации фамилии “продолжаемого” автора, многострадального Дж.Р.Р. Толкина. О.Брилева демонстрирует глубокое знание и “канонических” текстов, и черновиков, и даже довольно-таки редких статей, заимствуя оттуда “кирпичики” и декоративные детали для своего мира: имена, персонажей, аллюзии, понятия. Словом, знает, что такое осанвэ и кто такие каукарэльдар. Герои романа при необходимости способны сказать слово-другое на разработанных Толкином для соответствующих народов эльфийских языках: на квенья и на синдарине, тем более, что языки - “одна из основных мирообразующих реалий Толкиена”. Нет, делается это не всегда правильно; скажем, форма ж.р. от “нолдо” и “нандо” образуется при помощи суффикса -иэ: нолдиэ и нандиэ, никак не нолдэ и нандэ. Со смягчением буквы” л” в эльфийских словах творится нечто странное: при том, что правило жестко сформулировано в приложениях к “Властелину Колец” (смягчается после и, э, но не в других позициях), мы имеем “Этиль” и “Бретиль”, но “Нарсил”, “Эдрахиль”, но “Эминдил”, “Ульмо”, но “Элберет”, а уж слово “Сильмариль” автору, разрабатывающему мир Толкина, и вовсе зазорно неправильно транслитерировать... Создается впечатление, что в написании имен автор исходит исключительно из собственной прихоти. Да и в том, что касается не-языковых подробностей толкиновского мира, автору случается пропустить оплошноть-другую. “Среди нолдор не встречаются волосы цвета снега...” См. - серебряноволосая Мириэль Сериндэ? “Берен узнал Фингона, русоволосого эльфа...” Что-то, увы, не так было с цветовой гаммой того палантира, в котором Берен увидел русоволосого Фингона, ведь Фингон - темноволос (HME, XII, стр. 345). А ведь именно тщательную проработку уже “выписанных реалий” О.Брилева ставит непременным условием для “сиквелиста”, если верить статье.
     Со словоупотреблением у автора тоже не всегда все в порядке. Фиал - это вовсе не светильник (“В свете фиалов переливались мелкие кристаллики”); в поэтической речи это - чаша, кубок. То, что автор подразумевает под “камнеметалкой”, традиционно называется “камнемет”. Текст изобилует варваризмами, зачастую употребленными отчетливо “для красного словца”. Так, на каждом шагу встречается латинское слово aula в транслитерации кириллицей (Сноска 37: “большой зал в средневековом замке”). В ряде падежей помянутая “аула” выглядит не иначе как комично, тем более применительно к быту горцев: “Это и была та самая Морготова аула, о которой так много говорилось вечерами в ауле [аУле?] Каргонда”... Словом, как говорится, “...кочевал с трибой рамапитеков по Араратск. долине”.
Автор охотно вставляет в текст слова, “выдернутые” из иного культурного контекста, опять-таки, не всегда уместно - и не всегда правильно их атрибутируя. Например, всяческие скандинавизмы (тинг, трэль), долженствующие свидетельствовать о глубокой эрудиции автора. Свидетельствуют же они порою лишь об изрядной каше в голове. “Трэль - раб, над которым хозяин имеет почти все права... Именно это староанглийское слово Толкиен использовал в “Сильмариллионе” для обозначения людей и эльфов, попавших в зависимость от Моргота” (Сноска 54). Все бы прекрасно, однако в такой форме слово это используется в переводе скандинавских памятников и не иначе. Соответствующая английская форма thrall, при том, что оно архаично-возвышенное, из общего контекста как явление чужеродное не выбивается (да и произносится иначе, к слову сказать). Примерно с тем же эффектом можно было бы, скажем, написать: “на залитой лунным светом глада (glada) темного вуду (wudu)”, мотивируя тем, что в тексте “Сильмариллиона” использованы слова древнеанглийского происхождения “лес” (wood) и поляна (glade).
     Словом, при виде “Морготовой аулы” и прочих трэлей на память тут же приходит бессмертный отчет о горной экскурсии из романа М.Твена “Пешком по Европе”: “Наутро хогглебумгуллуп стояла такая же скверная, но мы двинулись в путь, несмотря ни на что. С полчаса моросило, потом шел Regen, и мы укрылись под нависающим утесом. Однако стоять, сбившись в кучу... показалось нам не слишком agreable, и мы... направились дальше, утешая себя тем, что зато знаменитый Waserfall покажется нам en grande perfection. И надо сказать, мы не были напперсоккет в своих ожиданиях...” Автор сего опуса, на вопрос, зачем, скажем, вместо английского “погода” использовать китайское “хогглебумгуллуп”, которое выражает абсолютно то же самое (А чем, собственно, невесть откуда взявшаяся “аула” лучше “залы”?), сетовал, что знает лишь десяток французских слов, по латыни и гречески того меньше, а ведь иностранные слова абсолютно необходимы для украшения слога! Все к этому стремятся!
     И все же все эти лингвистические/культурологические погрешности не так бросались бы в глаза, если бы - не нарушения более глобального, концептуального плана. Нарушения, способные зачеркнуть все убедительное и глубокое, что только есть в этой книге. Погрешности не на уровне языка, а на уровне мировоззрения.
     Один из “секретов” мира Толкина состоит в том, что мир этот, автором построенный в рамках жанра героического эпоса/мифа, накрепко сплавлен с тканью именно этого жанра, а жанрообразующие свойства неразрывно вплетены в канву вторичного мира. “Апокрифы” продолжателей в большинстве своем пытаются перевести мир “в рамки” иных жанров, осовремененных (фэнтези-боевик, дамский любовный роман, детектив) - и терпят неудачу за неудачей. Собственно говоря, жанр фэнтези как раз и способствует “смене культурного кода”, становится средством перевода эпоса на язык современности, перебрасывает мост от мироощущения далекой от нас, чужеродной культуры/этноса к сознанию современному. От “Беовульфа” - к гарднеровскому “Гренделю”. От Мэлори - к “Туманам Авалона” М.З.Брэдли. Для мира Толкина такая смена “кода” губительна, разрушает его изнутри. Жесткую жанровую “заданность” сознавал и сам автор: недаром же отказался создавать на тех же декорациях детектив-триллер. Однако сиквелисты, и Брилева в их числе, вступают именно на этот путь - и путь этот заканчивается тупиком. Пытаются приблизить мир к современному восприятию - и сами же его зачеркивают.
     В определенных кругах считается, что современный театр не соответствует жизненной правде, если на сцене в обязательном порядке не представлено трех абсолютно необходимых элементов: а) ненормативной лексики, б) акта дефекации, в) плотского соития. А, напротив, если все три элемента представлены - тогда это самое “оно”, жизнь как есть, реалистичное, убедительное искусство, в отличие от анемичных условностей классического театра. Тот же принцип “работает” и в отношении литературы. И роман О.Брилевой современным требованиям отвечает по всем трем пунктам. Ненормативная лексика - да пожалуйста, сколько угодно. Неаппетитные подробности (“правда жизни”) - да легко: с похвальной регулярностью героев выворачивает наизнанку, герои напиваются “в дребадан” и демонстрируют здоровую физиологическую реакцию по отношению к противоположному полу. Причем чем “светлее” персонаж, тем охотнее используются данные конкретные средства создания образа. Угадайте, какую ключевую фразу выберет великий герой Берен в качестве своего рода “пароля”, замыкающего память? Может быть, одну из афористичных формул “северного героизма”?.. “Сила иссякла - сердцем мужайтесь?” А вот и нет. “Одно дело доблесть, а другое - удача?” Опять нет. “Обгадишься один раз, а засранцем называют всю жизнь...” - вот воистину нетривиальная “спонтанная ассоциация” героя брилевского романа. И, надо заметить, в случае брилевского Берена более чем предсказуемая. Вот только убедительности эти три обязательных составляющих данному роману в контексте толкиновской реальности отчего-то не придают, в отличие от варианта самого Толкина, где пресловутые три элемента, что характерно, отсутствуют напрочь. Потому что на поверхностном уровне настоящей убедительности не создашь, а глубинный - не проработан. В “Лэ о Лейтиан” персонажам не нужно блевать в снег и заниматься любовью в военном лагере, чтобы в них поверили... Как-то умудряются они и без этого обходиться.
     Один из первых эпизодов легенды: история Горлима Злосчастного. Дортонион захвачен Врагом; законные правители, Берен и его отец с небольшим отрядом смельчаков оказались на положении изгнанников. Горлим, один из бойцов отряда, вернувшись однажды к своему разоренному дому, видит в окне призрак погибшей жены - и, позабыв об осторожности, попадает в ловушку Врага. И, стремясь спасти жену, становится предателем: выдает своих сподвижников. Отряд гибнет: все, кроме молодого Берена, который в тот момент охотился далеко от места событий. Берену снится сон-предостережение, и он возвращается - на пепелище.
     Ан, нет, сообщает нам автор, это лишь красивая легенда. На самом-то деле все было иначе. И мы получаем вторую версию того же самого события, максимально приближенную “к правде жизни”. Горлим, один из бойцов отряда, отправился в деревню навестить любимую жену, живую-здоровую. Только в тот раз за ним увязался и молодой Берен - в гости к “бойкой молодке”. Деревенский доносчик выдал злополучного Горлима; его схватили и пытали вместе с женой. Что имел “удовольствие” наблюдать проснувшийся в объятиях молодки Берен. Далее - по тексту: Горлим становится предателем, Берен не успевает предупредить отряд вовремя.
     В эссе “О волшебных историях” Толкин писал о том, что всякий, владеющий языком, может сказать “зеленое солнце”. Зато создать Вторичный Мир, где зеленое солнце было бы на своем месте, где мы поверили бы в него всецело и безоговорочно - это неизмеримо труднее. Потому что для “зеленого солнца” требуются иные, чужеродные законы, а главное, понимание того, что такие законы во Вторичном Мире есть: ощущение того, что там, “внутри и снаружи, все по-другому”. Слабость большинства современных фэнтези в том, что чужеродность в них отсутствует напрочь, подменяясь менталитетом насквозь осовремененным, даже если декорации наводят на мысль о стилизованной “старине глубокой”. “Зеленое солнце” просто приклеивается сверху: вот, посмотрите, какой, однако, фантастический мир, в нем даже солнце - и то зеленое! А персонажей, между прочим, зовут Берен и Лютиэн, а не Джон и Мэри, так что, конечно же, это иной, волшебный мир! Вот только зеленое солнце подвешено на неубедительной ниточке, как у плохого фокусника; поскольку наличие иных законов в менталитет автора почему-то не вписывается, и автор азартно тащит в иной мир то, к чему привык здесь. Да герой Берен десять лет на войне, мыслимое ли дело, чтобы при этом он да не переспал со всеми мимопроходящими вдовами? Конечно, немыслимо. А то, что толкиновский мир живет по своим законам, не объясняющимся моралью\физиологией века двадцатого - да быть такого не может!
     Тот же благородный герой Берен, в самом начале романа, обсуждает с эльфийской принцессой “основы сексуальных отношений в народе людей”. Если бы настоящий, толкиновский Берен данную лекцию выслушал, он а) узнал бы немало нового для себя, б) остался бы до глубины души озадачен. В крайнем случае, нечто подобное он мог бы излагать “отстраненно”, как некие абстрактные сведения: “В моем народе этого нет, но мы слышали, что эти дикари с востока...” В толкиновском мире люди западных областей (Три Дома эдайн, воспитанные эльфами - так уж всенепременно) жестко моногамны. Сам Толкин оговаривал эту весьма украшающую род человеческий подробность в одном из писем, в котором, к слову сказать, речь идет главным образом о хоббитских обычаях, а о людских - уже как обобщение: "Насколько мне известно, хоббиты повсеместно отличались моногамностью (и вторично вступали в брак крайне редко, даже если жена или муж умирали совсем молодыми)...” И далее: “На западе “моногамия” практиковалась повсеместно, а иные системы воспринимались с отвращением, как нечто, что бывает только “под властью Тени”..." (письмо № 214). Заглянем в хроники, заглянем в генеалогии: найдем ли мы хоть один случай повторного брака? Найдем один, в генеалогиях Гондорских наместников уже Третьей эпохи: Турин I, женат дважды, что в тех же генеалогиях отмечается как явление крайне редкое. В Первую эпоху - не зафиксировано ни одного. А ведь в военные, неспокойные времена, надо думать, и вдовы в защите нуждались, и осиротевшие дети; и проблема продолжения рода еще как стояла. Что еще более показательно, найдем ли мы во всем объемном корпусе текстов, включая черновики, от Первой эпохи до Четвертой, хоть одного внебрачного ребенка? Будь то бастард-злодей в духе шекспировских, будь то благородный незаконнорожденный, в котором однажды “заговорит отцовская кровь”? Не найдем. Что по меньшей мере странно... исходя из “правды жизни”. Так что сцена с Сильмарет, вдовой Белегунда, являющейся явившейся в спальню к герою “в одной сорочке тонкой, белой” под стать Кондвирамур, при всей ее “душещипательности” оказывается в высшей степени неправдоподобной. А уж князья эдайн, берущие себе наложниц из полуорков, это вообще выдержки из сборника сказок Дальнего Харада... “Когда Моррет выросла, ее, миловидную даже по человеческим меркам, сделал своей наложницей сын дана - и, видимо, любил ее и ее детей, хотя у него была еще и жена и дети от нее...” Причем по данному эпизоду судя, в брилевском мире это - положение вещей вполне естественное: удивляет мирных поселян не столько само понятие “наложница”, - по всей видимости, в данной среде оно - явление знакомое и привычное, сколько не вполне традиционный выбор любимого князя, достойнейшего из правителей, верного вассала Берена...
     Как ни трудно Брилевой смириться с наличием во Вторичном мире Толкина жесткой моногамности, а придется продолжить этот неоспоримый постулат и далее: люди Запада (и даже маленькие, смешные хоббиты в том числе) не только моногамны, но и ЦЕЛОМУДРЕННЫ. Более того, все, что от данной нормы отклоняется - вызывает лишь отвращение как “искажение Врага”. И уж тем более - в народе Берена и в роду Берена, чей образ жизни, обычаи, мировоззрение достаточно четко “калькированы” с эльфийских. Ну, устроены люди Запада так, по факту. Это все равно, как попытаться дешевой потаскушке нашего времени объяснить суть понятия “целомудрие”. Нет, слово она запомнит, и даже без ошибки напишет, но сути не поймет, а крайне удивится про себя: дескать, и есть же странные люди на свете, которые так по-дурацки устроены! Дешевая потаскушка при удачном раскладе и замуж выскочит, и детей родит, и даже к причастию ходить будет в положенные дни - а все равно спать с кем попало не перестанет, потому что не поймет по факту, “а зачем этого не делать”, если и тебе хорошо, и хорошему другу, а то и подружке приятно. Вот и в мире Толкина это - некая данность: ну, не понимают люди Запада, воспитанные эльфами, отсутствия целомудрия. В смысле, зачем это надо и какой в том смысл. Объясните человеку из Трех Домов, что, на самом-то деле, чужие жены и случайно встреченные девицы заключают в себе некую неодолимую притягательность - он просто не поймет. Не то, чтобы вздохнет и подумает про себя: “Ах, как хотелось бы, жаль, закон запрещает”, - а в самом деле не поймет, где тут притягательность. Грязь, она и есть грязь; и стремиться в ней вываляться - по меньшей мере странно. Таков один из законов мира Толкина, закрепленный в канве текстов. И не то, чтобы “хорошие” герои, обуреваемые искушениями, с этими искушениями успешно (или не слишком успешно) справлялись. Просто конкретно такого искушения перед ними не стояло. И даже после десяти лет на войне ничего к одинокой вдове не почувствует благородный герой, кроме глубокого сочувствия к ее горю. Недаром же одним из “маркеров” “искаженности” для банды изгоев в “Нарн и хин Хурин” становится именно этот аспект реальности: Турин сам становится предводителем изгоев, зарубив главаря, что гнался за девушкой-халадинкой. Изгои - потому и изгои, что позабыли о законах божеских и человеческих, перешли на стадию “эдайн так не поступают”; именно поэтому присоединиться к ним для Турина - шаг “вниз”, нравственное падение; в противном случае этот отряд ничем не отличался бы от отряда Барахира, который, при том, что жизнь ведет столь же бесприютную, более чем светел. И пересказ эпизода о Горлиме Злосчастном в исполнении О.Брилевой вызывает в лучшем случае недоуменное разведение руками: ну, и зачем вам понадобилось подливать этой грязи? Чем вас этот элемент истории в оригинале-то не устроил? Не говоря уже о том, что и в сюжетообразующем смысле эпизод становится куда менее убедительным, нежели в первоисточнике. С какой стати Берен не успел предупредить отряд, если и “карателям”, и Берену вроде бы стартовать предстоит из одной и той же точки? Деревня оцеплена, как поясняет автор, бедный Берен выбраться ну никак не мог в течение всего следующего дня? Это ради одного-то человека - деревня оцеплена? Которого, в общем, уже взяли и пытают?
     Итак - один из постулатов толкиновского мира: люди Запада моногамны и целомудренны. А современное сознание ну никак не в состоянии примириться с чужеродностью и непохожестью, которую личностно понять не в состоянии: да нет же, быть того не может, это все красивые сказки, сейчас мы объясним, как все на самом деле происходило-то. И автор охотно объясняет, подбавляя “правды жизни” - и побольше, побольше. Что скажет княгиня Эмельдир своему сыну, выслушав из его уст рассказ о визите к “бойкой молодке” и о последующей гибели отряда? Да ничего особенного и не скажет: дескать, мальчишки всегда мальчишки, дело житейское... А что скажет княгиня Эмельдир в ответ на рассказ сына о том, что вот встретил он и полюбил эльфийскую принцессу? Вот тут-то она и рассердится: дескать, и когда ж ты научишься думать головой, а не иной частью анатомии? Нет, сама княгиня выразится еще определеннее, в лучших традициях повышенно “светлого” персонажа в брилевском исполнении... Тем более что в прошлом ее сына “бойкая молодка” отнюдь не одна. И это - не исключение, это - норма, по замыслу автора, по всей видимости, прибавляющая обаяния главному герою (этакий славный малый, ничто человеческое ему не чуждо...) и его друзьям-приятелям. В контексте брилевского романа отсутствие целомудрия, что бы уж там не объяснял Берен в первых главах эльфийской принцессе, вовсе не маркер “искаженности”, а, напротив, характеристика явно из числа положительных. К сожалению, автор, в силу возрастной ли или духовной незрелости явно не способна отличать Мужества с большой буквы от вторичных (или первичных?) половых признаков. Вот славному Берену пересказывается история женитьбы его закадычного друга, Роуэна: “Говорят, что Фарамир застал его со своей дочерью в таком положении, что Роуэну оставалось только жениться - или распрощаться с тем, что отличает мужчину от женщины...” Удивляется ли кто-нибудь подобному сватовству? Да нисколько: в трактовке Брилевой для народа эдайн и это в порядке вещей. Равно как и торчать под окнами спальни молодоженов в брачную ночь: именно так развлекается подрастающий Берен и другие “юные лоботрясы”... Вот трогательный оруженосец Берена, подросток Гили, размышляет о том, что делать с захваченной в плен девушкой, за судьбу которой чувствует себя ответственным. “У Берена он не решался просить совета, потому что, когда тот находился в добром духе, советы его были непристойными”. Оставить пленницу в армии Гили опасается: угадайте, почему? Правильно, потому что при отсутствии защитника девушка станет всеобщей добычей. Это, если кто не понял, Очень Светлое Войско, оплот борьбы с Морготовой тьмой.
     Еще одна вопиюще противоречащая толкиновскому миру подробность: рабство в народе эдайн. Явление, опять-таки, в контексте романа Брилевой распространенное повсеместно и ни у кого удивления не вызывающее. Купец из халадин намерен объявить рабом мальчишку-сироту, и, опять-таки, поступок Алдада кажется из ряда вон выходящим лишь в силу юридической незаконности происходящего: юный Гили - свободнорожденный. “Ты проследуешь за мной до Амон Обел и там, на тинге, я объявлю тебя своим рабом”. Гили от потрясения и неожиданности не знал, что сказать - только головой тряхнул. “Чего мотаешь башкой? - голос Алдада сделался жестким, глаза сузились. - Ты - что надо: смышленый, смирный - не бойся, к черной работе не приставлю. Будешь работать по дому, годика через три хорошо тебя женю. Мои рабы не бедствуют, не дрожи”. Более того, ближайшее окружение Берена вмешательство своего князя склонно не одобрить: дескать, а стоит ли из-за мальчишки ссориться с сильными мира сего? Дескать, одним рабом больше, одним меньше... Само понятие рабства эдайн нимало не удивляет. “Дети орков не могли вырасти свободными: отцом Моррет стал хоть и человек, но все-таки раб...”, - сообщается походя, как само собою разумеющееся.
     В каком же контексте встречаем мы слово “раб” (thrall) в непосредственно толкиновских текстах? Как верно отмечалось многими, в первую очередь в контексте сугубо отрицательном: рабский труд в Ангбанде. Отдельно взятое, слово может использоваться как величайшее из оскорблений: рабом называет Моргота Хурин в “Речах Хурина и Моргота”. И в одном-единственном месте слово это употреблено там, где речь идет о хадорингах. Маленький Турин просит сперва мать, а потом старика-слугу... объяснить ему, что это такое. “Я не знаю, что такое раб”, - говорит он Морвен. Ну, не входит данное слово в активный словарный запас наследника дома Хадора! Что по меньшей мере странно, если бы институт рабства у эдайн и в самом деле существовал. И вот старый Садор, немало повидавший на своем веку, неохотно просвещает Турина. “Раб - это бывший человек. С ним обращаются как со скотиной. Его кормят, только чтобы он не умер, живет он только затем, чтобы работать, а работает только под страхом побоев или смерти”. Ср.: “...Орки, смелея с каждым днем, рыскали там и тут, и без числа гномов и Темных эльфов захватывали в плен и волокли в Ангбанд, и обращали в рабство, и принуждали использовать свое искусство и магию на службе у Моргота, и трудиться, не покладая рук и проливая слезы, в его копях и кузнях” (“Квента”, 9). Рабство в глазах эдайн - это однозначно то, что ассоциируется с морготовой тьмой. Дети эдайн НЕ ЗНАЮТ, что это такое... как бы ни хотелось автору данного апокрифа перевести толкиновский мир в контекст скандинавской действительности.
     И подобными “НЕ БЫВАЕТ” роман просто-таки нашпигован. Берен - Берен! - заключает договор с Сауроном. Берен - Берен! - валяется в ногах у орка, прося пощады. “Пощади, - выдохнул Берен. - Прошу, не убивай, не надо... отдай ему меня живым...” А пока орк наслаждается произведенным эффектом, благородный герой извлекает из сапога гномий самострел - и, естественно, выигрывает поединок. Поступок более чем оправданный в любом среднестатистическом боевике... и абсолютно невозможный в мире Толкина. (“Обманом я бы не стал выводить на чистую воду даже орка”, - говорит Фарамир, персонаж “Властелина Колец”, потомок людей Запада). Эльф Келегорм - эльф! - замышляет в отношении эльфийской же принцессы “насилие с применением снотворного”, сиречь колдовского венца: “пока венец будет на ней, она, как бы в полусне, не сможет сопротивляться; а потом в ней будет ребенок Хозяина, и венец можно будет снять”. Феаноринг - феаноринг! - обещает смертному Сильмариль. Берен - Берен! - размышляет о том, что попадись ему “Черные хроники” в годы невинной юности, он бы, пожалуй, и подпал бы под ее обаяние... Не бывает, не бывает, не бывает... Не бывает - в данном конкретном вторичном мире, перерабатывать и дополнять который берется О.Брилева.
     Большинство “апокрифов” псевдопринадлежность к миру Толкина “вытаскивает” на уровень выше. Казалось бы, и бездарная вышла книга... но - знакомые имена, названия, фамилия “Толкин” на обложке над именем автора... Да что там, поставьте в уголке “фэнтези в духе Толкина”, купят и Терри Брукса. А уж если еще и “про то же самое, что у Толкина...” Но вот с книгой О.Брилевой проблема обратная. Книга достаточно неплоха сама по себе, чтобы в фамилии “Толкин” на обложке не нуждаться. Сюжет авантюрен и занимателен, характеры тонко прописаны, неклишированы, оригинальны, книга местами захватывающа, местами глубока и философична, местами лирична... На удивление удачны многие “эльфийские” эпизоды. Крайне изящно и вместе с тем убедительно оформлена полемика с “Черными хрониками”. Много самых настоящих удач, которым позавидовали бы и авторы более “зрелые”. Сочиняй автор, скажем, приключенческий роман из истории средневековой Шотландии, с ее-то неодолимым пристрастием к стилизации под соответствующий культурный пласт - все бы разом встало на свои места, включая рубах-парней Гордонов и прочих Мар-Рианов. А вот насильственное “втягивание” книги в иной мир, законов которого автор так и не постиг до конца, зачеркивает все то хорошее, что в романе есть. Потому что вместе с принадлежностью данной истории к миру Арды наискосок по тексту возникает большими буквами: “НЕ БЫВАЕТ”. И с каждым новым “НЕ БЫВАЕТ” все незаурядное, талантливое, удачное обесценивается: главным образом, по принципу “автор солгал здесь и здесь; кто сказал, что не солгал и там?” Да, эльфы почти “настоящие”... да на что сдались “почти настоящие эльфы” при таких-то людях? Зачем все это, если самые удачные построения возведены на крайне шаткой и сомнительной основе?
     Да, роман О.Брилевой достоинств отнюдь не лишен. Будь это отдельный, самостоятельный мир - цены б ему не было. В своем вторичном мире - свои законы, все “НЕ БЫВАЕТ” отпадают сами собою. В конце концов, читательская аудитория не только про эльфов Дж.Р.Р.Толкина читает, а и про эльфов Э. Раткевич, и про эльфов А.Сапковского, да мало ли их, фэнтези, с участием эльфов и гномов, заведомо “сниженных” и заведомо “возвышенных”; а ежели нужен лишь Дж.Р.Р. Толкин, так Дж.Р.Р. Толкин данную конкретную легенду уже изложил, и не единожды. Но, вот незадача, хочется автору играть именно “по Толкину”. Но... в мире Толкина люди Запада не могут заключать договор с Сауроном! А я хочу, чтоб заключали... Ну что ж, пусть заключают - в вашем собственном вторичном мире... А я не хочу в своем, я хочу “по Толкину”! Словом, заколдованный круг.
     А в заключение, как ни жаль, вновь приходится возвращаться к тонкому этическому вопросу заимствований. Да, книга хороша. Есть в ней, как говорится, и оригинальное, есть и талантливое... Вот только многое из того, что талантливо - как говорится, не оригинально... Немножко от Дж.Р.Р.Толкина, немножко от “Черных хроник”, немножко чужих приглянувшихся стихов, немножко расхожих шуток (“Видеть твоего оруженосца - одно удовольствие... а моего - другое”), все это в изобилии сдобрим соусом, отжатым из мировой литературы... получился самобытный роман О.Брилевой, новое слово в толкинизме. Эльф-изобретатель, со вкусом пересказывающий семь Сирано-де-Бержераковских способов “подняться до Луны”... Эльф-философ, цитирующий шекспировского “Гамлета”... Зачем такая эклектика? Имплицитная параллель между персонажами? Вряд ли. Остроумная шутка? Попытка блеснуть собственной эрудицией?.. Увы, нет: тенденция, однако... Все, что “плохо лежит”, автор “тащит” в свой роман. И в крупном, и в малом. Допустим, мнения Дж.Р.Р.Толкина о данном конкретном апокрифе мы так и не узнаем, по причине “недосягаемости” покойного. Зато авторы заимствованных О.Брилевой стихов, напротив же, отчего-то не радуются столь явному свидетельству собственной “культовости”. А, напротив, возмущены подобным самоуправством до глубины души. И авторов можно понять. Авторы пока еще живы - и имеют некое собственное мнение насчет того, хотят ли они украсить своими стихотворениями и именами вымышленный мир О.Брилевой или нет. Однако, как и в случае с покойным Дж.Р.Р.Толкином, их мнением на этот счет поинтересоваться и не подумали. О.Брилева заимствует чужой текст как само собою разумеющееся, жест для нее более чем привычный и естественный. Что характерно, “задним числом” извиниться перед до глубины души возмущенными авторами стихов сочла нужным редактор. Но не автор романа, нет: подобные этические тонкости ею даже не рассматриваются.
     Более того, насколько известно автору данной рецензии, типовой договор с издательством “ЭКСМО”, взявшем на себя публикацию книги О. Брилевой, обязательно включает в себя пункт со следующей формулировкой: “Автор гарантирует Издательству, что текст является результатом его личного творческого труда, не содержит несанкционированных заимствований чужой интеллектуальной собственности, никоим образом не нарушает авторских прав третьих лиц (как авторов, так и правообладателей”. Нет никаких оснований усомниться в том, что подобный же пункт содержится и в договоре, заключенном с О.Брилевой. Увы, труд О.Брилевой и “содержит”, и “нарушает” - формально авторы незаконно использованных стихотворений имеют полное право подать в суд на ничего не подозревающее издательство. Непорядочность по отношению к авторам стихов перерастает в непорядочность по отношению к издательству. Вопрос о непорядочности по отношению к автору исходного Вторичного мира остается по-прежнему открытым...
     И вот, наконец, завершающий аккорд: раздел “Благодарности”, своеобразное подведение итогов. Автор благодарит “профессора Дж.Р.Р.Толкиена - за все хорошее, что есть в этой книге”. И... порицает себя. “За все плохое, что есть в этой книге”... Подобострастное самоуничижение? Глупо и как-то не по-возрасту. Уж больно подростковый жест: ах, какую дурацкую книгу я написал, не правда ли? (Подтекст: похвалите меня, ну, похвалите же, скажите, что это не так!!!) Но в противном случае странная формулировка творческого процесса получается: автор берет “всем хороший”, убедительный Вторичный мир профессора Толкина - и сознательно разбавляет погуще плохим (от себя). Вопрос: и кому же из персонажей данного вторичного мира служит такой автор?...

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC